pepsimist: (Default)
Как же давно этого не слышал. Но при этом ностальгических розовых соплей нет. Звук все же был противный, мерзкий.
Но основное неудобство доставлял не он, а невозможность одновременно пользоваться телефоном. Или самому надо позвонить, или из семьи кому-то телефон срочно понадобился, а линия занята и, часто, надолго.
Еще выводили из себя картинки, которые хоть и были преимущественно очень небольшими, подгружались частями и о-очень медленно, а часто и вовсе зависали на полпути. Наберешь адрес, жмякнешь энтер и можно пойти выпить-закусить, пока сайт грузится.
С другой стороны, пусть и такая, но сеть все же лучше, чем её отсутствие.



Оригинал записи на pepsimist.ru: Писк и шипение свободы
pepsimist: (Default)
Дамы и господа.
Ну что вы, право, даже не даёте человеку пустить крокодилову слезу.
Одну большую, пахнущую крепким чаем, табаком и такой уютной тоской.
Ну захотелось мне покапризничать, помелодрамничать, чего же человека с настроения сбивать?
Все равно же завтра снова уйду в цинизм и человеконенавистничество.
Буду писать злые и сумасшедшие тексты, и вообще всячески глумиться над всем.
А сейчас так захотелось пасторали, томных вздохов по ушедшей юности, пролетевшему детству, порушенным идеалам и прочей чепухе.

Ностальгия с крокодильими слезами
и еще 39 слёз )

Оригинал записи на pepsimist.ru: Ностальгия с крокодильими слезами
pepsimist: (Default)
Самогон в стиральной машине

Был знакомый, который в советские годы как-то специально притащил от соседей старую стиралку и крутил в ней брагу.
Рецепт использовал попроще, подешевле, без молока, но на эффективности продукта это не сказывалось.
Перегонять не успевал, все выпивал сам и его многочисленные дружки-приятели.
Машинка работала почти без остановки, и чтобы не разориться на электричестве, он как-то умудрился подключить её мимо счетчика.
Каждый день была свежая брага, по градусам неплохая, но на вкус паршивая.
Мне как-то привозил литров восемь-десять в качестве угощения, но я, во-первых, не любитель браги, во-вторых, не процеживал он ее, как положено, а мутную взвесь пить неохота.
Но факт такой был, да.
Так что написанное в книжке подтверждаю.

А машина нужна вот такого типа:
Самогон в стиральной машине

Оригинал записи на pepsimist.ru: Бражники
pepsimist: (Default)
Тест для умных или старых

Да, с радиоприемником Olson лоханулся. А вот с остальным проблем не было — либо пользовался, либо в руках держал, либо видел у кого-то в незапамятные времена.

Вот что-то вроде этого дома когда-то стояло.
Тест для умных или старых

Желающие могут проверить себя здесь.

Оригинал записи на pepsimist.ru: Тест для умных или старых
pepsimist: (Default)
На Медузе о девяностых. Вот очень хорошо:
«Выяснилось, главное, что для всех, ну просто для всех (кому тогда было больше десяти лет) это время прямо-таки нашпиговано воспоминаниями — как никакое другое. А эта концентрация воспоминаний — и есть признак жизни.»

Да, совершенно согласен.
В подтверждение Медузе цитата из Маркеса «Жизнь, это не те дни, что прошли, а те, что запомнились».

Петербург в девяностые

Оригинал записи на pepsimist.ru: Девяностолетникам
pepsimist: (smoker)
Знакомство с пикулями состоялось в глубоко застойные годы вот с этого абзаца Стругацких:
«Я взял рюмку, выдохнул воздух и вылил настойку в рот. Я содрогнулся и откусил половину пикуля. Госпожа Мозес произнесла хрустальным голосом: "О! Это настоящий мужчина". Я улыбнулся и засунул в рот вторую половину пикуля, горько сожалея, что не бывает пикулей величиной с дыню.»
После прочтения мне, советскому юноше, знакомому лишь с куцым ассортиментом советских продуктовых магазинов, долго еще представлялось нечто вроде каперсов (о которых тогда тоже понятия не имел и слова такого не слышал) или оливок (так же отсутствующих в торговой сети).
И был ужасно разочарован, когда гораздо позже кто-то рассказал, что пикуль, это не есть какой-то определенный экзотический овощ, а есть смесь самых обыденных вроде лука, перца или огурцов.
Что-то вроде тогдашних болгарских овощных ассорти, только не в томатном соусе, а в уксусе.
Да, это было большое разочарование.
Примерно, как с божоле, которое, благодаря частому упоминанию в хороших книгах представлялось неким нектаром с потрясающим вкусом и незабываемым ароматом.
И когда в восьмидесятых знакомая француженка купила в валютной «Березке» несколько бутылок белого божоле, оказалось, что это обычный сушняк за рупь восемьдесят, которым мы тогда давились ежедневно, морщась, сплевывая и зарабатывая изжогу пополам с похмельем.
Ну, конечно получше кислого и вонючего «Ркацители», но ждали же не «чуть», ждали же вовсе чего-то совсем иного, небывалого.
Оттого и такое сокрушительное разочарование.
Вот так и рассыпались от прикосновения опыта две красивые сказки.

«Дети — идите! Живите на свете. Светлая сказка окончена, дети
(Борис Камянов 1975)

Светлая сказка окончена, дети.

Оригинал на pepsimist.ru: Кто умножает познания, умножает скорбь
pepsimist: (Default)
Не знаю, возможно, еще где-то и в другие времена так делали, не слышал.
В советское время был близкий знакомый, с которым первое время у нас довольно часто возникали конфликты этического свойства на алкогольной почве.
Он имел весьма странную привычку употребления водки, которая не давала мне спокойно принять на грудь свои двести грамм, когда собирались вместе.
Собирались обычно у меня или у него на кухне, ставили в холодильник вторую серию, а первую тут же открывали и приступали.
То есть, такой стандартный сценарий разыгрывался во всех остальных случаях и с другими знакомыми, но не с ним.
Позже мы пришли к компромиссу — я употребляю положенную порцию, закусываю, и иду на время в комнату, пока он на кухне в одиночестве употребляет свою.
Я водку вообще не люблю и не любил никогда, по-моему, отвратительный напиток, имеющий единственной целью превратить тебя в свинью за минимальное время.
Пить водку для получения удовольствия от процесса невозможно, поэтому пить ее надо максимально быстро, желательно холодной, ну и закусить чем-нибудь остреньким, чтобы перебить её омерзительный вкус.
Хотя, лучший способ, это не пить ее вовсе, а заменять более благородными и действительно вкусными напитками.
Я так и поступал, и водку глотал исключительно в тех случаях, когда ничего другого достать не удавалось.
А вот этот мой приятель придумал очень странный способ употребления водки.
Причем, все прочие напитки он не любил и пил лишь водяру.
А способ его был так же же прост и незамысловат, как и сама водка.
В суповую тарелку наливается стакан водки, туда же густо крошится черный хлеб и крупно порубленная головка лука, и все это хлебается столовой ложкой, как обычная квасная тюря.
Он уверял, что так быстрее цепляет, по шарам бьет мягче, и похмелье нежнее.
Каждый раз уговаривал меня попробовать, что ему так и не удалось.
Вот до сих пор и не знаю, — может, он и прав был насчет похмелья...

Тюря по-советски
© Mick Smith

Оригинал на pepsimist.ru: Тюря по-советски
pepsimist: (smoker)
Действительно старый Арбат. Сейчас таких уже не делают. Год, примерно, 1988.
Ныне на месте этого забора, если верить гуглу и яндексу, то ли японское кафе, то ли венская кофейня, то ли кофе хауз, то ли какой-то банк, то ли ювелирный салон.
В общем, разгул бездуховного загнивающего капитализма.
В восьмидесятые-девяностые капитализма как такового еще не было (как, впрочем, и сейчас), но разгул был.
Разгулов было много и всяких, некоторые приятные, другие так себе, третьи и вовсе никуда не годные, но зато ассортимент широкий.
Эх, были разгулы в наше время, не то что нынешнее племя с лексиконом, традициями и повадками средневековых лавочников с айфонами.

Арбат 1988

Оригинал на pepsimist.ru: Арбат 1988
pepsimist: (smoker)
Владислав Листьев, Владимир Молчанов, Татьяна Миткова, Александр Масляков, Дмитрий Крылов, Владимир Ворошилов, Евгений Киселев, Иван Демидов, Александр Любимов, Александр Политковский, Юрий Николаев, Леонид Якубович, Светлана Моргунова, Игорь Кириллов, Игорь Угольников, Константин Эрнст, Леонид Парфенов, Ирина Зайцева, Святослав Бэлза



Оригинал на pepsimist.ru: Какой же я старый, оказывается
pepsimist: (Default)
Вроде еще совсем недавно переписывался с заграницей бумажными письмами, посланными с оказией, через знакомых знакомых, с которыми надо было встречаться где-нибудь в метро, узнавая друг друга по журналу Огонек в правой руке и значку Аполлон-Союз в петлице, и передавать плотно запечатанный конверт, будто список запрещенной литературы.
Потом был телефонный дайлап с поминутной оплатой и коннектом со скоростью вусмерть пьяной улитки, периодически впадающей в алкогольную кому.
Надо было заранее все набрать, скрутить в архив для меньшего веса, долго соединяться нажимая клавиши телефона, и слушая попискивания и похрипывания, и умудриться быстро-быстро отослать 20 килобайт, уложившись менее чем за минуту.
Потому что лишние секунды уже округлялись до целой минуты, а это были деньги, которых не было.
Помню первую фотографию, сделанную мобильным телефоном и присланную мне на имейл знакомым, которому в свою очередь прислал его знакомый, ставший первым обладателем мобильника с камерой во всем городе Дрезден.
Размером фотография была с почтовую марку.
О качестве вообще речи не шло, важен был факт, а не изображение.
Когда подключал первую безлимитку (кажется, Скайп), основной вопрос был: «А как ее отключать?».
По началу трудно было сжиться с мыслью, что за минуты не надо платить, и сложно было понять, а нафига быть все время в сети?
Почту четыре раза в день проверил, на пару знакомых сайтов зашел, и все.
А нынче, где бы ни находился — дзынь, и «Вам письмо».
Да еще прямо тут же, не отходя от кассы можешь набрать ответ.
Я, кстати, двумя пальцами на смартфоне или планшете так и не выучился, не смог освоить виртуальную клавиатуру.
Сколько пытался набирать что-то, но приходится смотреть и на клавиатуру, и на набранный текст, держа при этом в голове то, что хочешь набрать, а эта тройная нагрузка на мозг вводит в ментальный ступор.
И на обычной-то клавиатуре предпочитаю закрыть глаза и вовсе никуда не смотреть, чтобы не отвлекаться, и глаза открывать только для чтения и редактуры.
И этот модем никогда не забыть и ни с чем не перепутать.

Dial-up modem Acorp

Оригинал на pepsimist.ru: Привет почтальона Печкина
pepsimist: (smoker)
Открыл тут коробочку бри, и вспомнил вдруг семидесятые, когда родители часто покупали камамбер, возникший тогда неожиданно на прилавках.
Кто-то, видимо, как обычно, расплачивался натурой за «братскую помощь».
А почему камамбер всегда был в продаже на фоне отсутствия прочих сыров, это понятно.
Не советская это еда, не русская. Ну какой православный строитель коммунизма по доброй воле будет есть что-то заплесневелое?
Даже под водку, даже под Тройной одеколон не станет.
Вот и покупали этот сыр лишь очень отдельные ценители с пониженным уровнем русской-народной замшелости.
Эдакие гастрономические диссиденты.
А основная добропорядочная масса, разумеется, игнорировала безобразное буржуазное извращение, и покупала (когда попадался) сыр Российский, желтый, в мелкую дырочку по два девяносто. Впрочем, цены точной не помню. Может, и рубль шестьдесят, а может, и три двадцать.
В то же время, в семидесятых, собирали как-то посылку в Калужскую губернию, и кроме всего прочего, как сейчас понимаю, по недомыслию, положили туда пару коробочек Камамбера в качестве особого деликатеса, дабы приобщить сельскую интеллигенцию к гурманизму.
Уже потом, позже, узнали, что деликатес этот был выброшен продовольственно девственными селянами в помойку со словами: «Эх-ма, а сыр-то ужо пропал, эвона, как плесенью порос!»
С одной стороны, можно было бы в сопроводительном письме написать, что таким он и должен быть, чтобы не пугать неподготовленных людей импортными изысками, но с другой стороны понимаю, что все равно не помогло бы.
Ну не понимает русский человек еды с плесенью.
Вот отец очень любил рокфор, и постоянно его покупал, то есть рокфор в доме был всегда, когда попадался в магазине.
И несмотря на это, бабуля относилась к рокфору с брезгливостью и терпела лишь потому, что отцу он нравился.
С запахом в холодильнике она смирилась, но, как можно есть протухший и вонючий сыр, все равно не понимала.
Все же в нашей генетической памяти жестко сидят репа с брюквой и лебеда со щавелем.
Картошка на Руси относительно недавно появилась, и спасибо царице-матушке за подавление картофельных бунтов.
Так до сих пор и жрали бы одну брюкву.
Да даже и не брюкву, — она тоже поздно появилась вместе со свеклой, — а ели бы репу с редькой.
В то время русским пейзанам хуже горькой редьки надоедали лишь овсяные и гороховые кисели.
Овсяный кисель, штука специфическая, на любителя.
Я не его фанат, но сейчас смог бы съесть, хотя и без удовольствия. С молоком, например.
А вот в детстве не переносил совершенно. Одно слово — кисель, кислый, закисший.
Да и специфический запах овсяной закваски тоже аппетита не подогревал.
Так что если бы не царь Петр, не греческие монахи с их «грецкой» крупой, если бы не редкое и дорогое заморское «сарацинское пшено», так и жевали бы по сию пору моченые яблоки с солеными груздями, ботвинью затирухой заедали, а на праздники отпаривали бы овес для каши.
Овсяную «кафолическую» размазню не ели.
Вымачивали и парили цельный овес. По-нашенски, по-брутальному — только россия, только хардкор.
Приятного аппетита.
Брюква с затирухой
Оригинал на pepsimist.ru: Брюква, рокфор и ботвинья с затирухой
pepsimist: (Default)
В мои четырнадцать лет, кто-то из знакомых привез и подарил «сорокопятку» Джони Холлидея. Кто это такой я тогда не знал, послушал, но не вдохновился, хотя Hush и Bonnie and Clyde были неплохи. Через какое-то время сорокопятку стащили школьные подруги сестры, моментально влюбившиеся в красавчика Джонни, да еще и с золотыми кудряшками.
А недавно наткнулся на фото этой самой сорокопятки. Ну, ностальгические чувства взыграли, закипели, забурлили, и в итоге нашел все означенные на обложке композиции, и снова не впечатлился. Но все же The Ballad of Bonnie and Clyde Холлидей исполняет довольно живо. Да и вообще, эта песенка Джорджи Фама неплоха сама по себе.

Johnny Hallyday
Johnny Hallyday - L'Histoire de Bonnie and Clyde



Оригинал на pepsimist.ru: Ностальгический Холлидей
pepsimist: (Default)
Пришел мне как-то анонс русской вечеринки, устраиваемой, как это называлось в советских газетах, «в дальнем зарубежье».
Никогда не присутствовал на нерусских русских вечеринках, поэтому стало любопытно.
Попытался представить то, что помню, и в чем многократно участвовал здесь, перенесенное в совершенно иную среду.
Но не получалось — зрелище создавалось смешное, нелепое и фальшивое.
Во-первых, само словосочетание «русская вечеринка» для моего уха уже противоестественно и искусственно.
Что-то вроде мексиканских посиделок или шведских гулянок.
И вообще, русская вечеринка, как мне казалось, будет такая же русская, как нью-йоркский ресторан «Боршт» с официантами в белых рубахах, синих шароварах и красных кушаках.
Сейчас речь не об атмосфере, общении, лексике и самих «вечеряющихся», пока только о меню.
Меню должно быть специфическое.
Ну, начать с того, что, на столе непременно должен быть салат оливье.
То есть оливье не может не быть, без него ностальгический русский стол столь же невозможен, как кровь без красных кровяных телец или пармезан без плесени.
Самый русский салат, придуманный французом, из оригинального рецепта которого до советских времен дошли лишь картошка и огурец.
Такой же абсурд и липа, как множество других вещей и явлений.
Кроме того на столе обязательно должна присутствовать ржавая селедка, порезанная на куски, сдобренная подсолнечным маслом с запахом жареных семечек и уксусом, и щедро засыпанная сверху кольцами репчатого лука.
В той же тарелке, отдельным деликатесом лежат селедочные молоки.
Неподалеку от оливье салатница с фиолетовой селедкой под шубой.
В миске или большом блюде курганом уложены котлеты со сковородки, все в масле и с прожаренной корочкой.
В тарелках, порезанная кусками вареная колбаса и тонко нашинкованная дефицитная копченая.
На других тарелках ломкий, в мелких дырочках сыр российский, непременно порезанный треугольниками, и где-то рядом пошехонский или глянцевый голландский.
Хлеб черный четвертушками и хлеб белый ломтями.
Соусница с ядреной русской (не по названию, а по рецепту) горчицей домашнего приготовления, и такой же ядреный, натертый на жестяной терке хрен с уксусом.
В отдельной бутылочке должен стоять уксус, не покупной, а собственноручно разведенный из уксусной эссенции.
Должно быть много-много дымящейся вареной картошки, которую на тарелки надо класть целиком и щедро сдабривать столовыми ложками сметаны.
Сметана жирная, густая, подтаивая, она медленно сползает с картофелин.
Без холодца тоже никак.
Слегка подрагивающий, полупрозрачный, с дольками чеснока и чесночным же духом, с толстым слоем мелко порубленного мяса и тонкой белесой корочкой застывшего жира.
В глубокой миске квашеная капуста, щиплющая, ядрененькая, с острым ароматом и пузырящимся бело-оранжевым соком.
Ну и какой же советский стол без заливной рыбы, белыми ломтями застывшей в желтоватом желе с дольками лимона, морковными розочками и листиками петрушки, похожими на отпечатки лап геккона.
Со спиртным, в общем, всем ясно, а если не хватит, можно гонца отправить.
Вот примерно так бывало когда-то.
А импортные модификации русских вечеринок, а тем более, советских кухонных посиделок, как мне кажется, просто маленькие неловкие имитации русского застолья.
Наверное, я ошибаюсь, если не целиком, то в частностях.
Хотя и понимаю, что иначе и невозможно.
Да, наверное, и не нужно.
Хотя и жаль.

Хрен, горчица и портвейн

Оригинал на pepsimist.ru: Хрен, горчица и портвейн
pepsimist: (Default)

«В начале 90-х я трудился в одной из московских газет, которой ныне не существует. Был фоторепортером. Обычная рутинная работа, ничем не отличающаяся от других. Тогда не было проблем с ментами, а охранники президента Ельцина вели себя как истинные лондонские денди. Изредка гнобили бандиты. Выедешь на очередное убийство — тебя затащат какие-нибудь бритоголовые в свой "бумер" или в подвал и давай "гнобить": "Твоя фамилия Михеев, мы знаем, где живет твоя семья… если будет в газете заметка про ЭТО, пеняй на себя..." Но словами и засветкой пленки все ограничивалось. Охранники просто вымещали зло на корреспондентах — за то, что не уберегли своего подопечного... Нынешние менты и фээсбэшники ведут себя как подлинные отморозки. Современные бандюги по сравнению с силовиками — просто душки! Нравы эпохи разгула питерских гораздо круче, нежели в "лихие 90-е"...»

источник


Девяносто третий год

Фотограф Геннадий Михеев - Девяносто третий год
more +51 )
pepsimist: (Default)
Давным-давно, тридцать пять лет назад.
Когда мы были молоды и все у нас было впереди.
Вот только что именно впереди, мы еще не знали...
Я частенько заезжал к ней на работу, мы выходили во двор, курили и о чем-то болтали.
Не помню о чём, но, наверное, как и обычно, о всяком разном, о пустяках и о важном.
Вечером, когда получалось, я провожал ее домой, и мы не спеша гуляли по Трубецкой, Пироговке, мимо Девичьего поля в сторону Саввинского.
Однажды я всю ночь провёл в ее подъезде, потому что мама её была строгих правил, ехать обратно было уже поздно, я и решил переждать, чтобы проводить ее на работу.
Утром она вышла из квартиры и я понял, что совершил типичную мужскую ошибку.
Потому что она конечно не подозревала, что я чурбаном торчу на лестнице, и не успела накраситься.
Она же не знала, что я люблю естественные, не нарисованные лица.
Ей было неловко и неуютно без макияжа, а я чувствовал себя идиотом, каковым и был в действительности.
У неё были удивительные глаза. Сказочные.
Чуть персидские, приподнятые кончики век, а в фигуре, осанке какая-то княжеская стать.
Во время олимпиады, когда население Москвы ополовинили, мы ночами ходили по совершенно пустынным, будто вымершим бульварам, по Садовому, Гоголевскому, через Остоженку и Пречистенку, через Всехсвятский и Зачатьевский на набережную.
Тогда они как-то иначе назывались, уже и запамятовал...
А по совершенно пустым, без единого человека улицам ездили поливочные машины, и мы босиком шли по мокрому, нагретому за день асфальту бульварного кольца.
Ночи были теплые, длинные и удивительно спокойные.
Абсолютно безлюдные улицы и бульвары, и никаких других машин кроме поливочных.
Сейчас такое и представить невозможно, а я помню всё это совершенно отчетливо.
Больше я такой Москвы не видел.
Было удивительно здорово.
Но она была подругой моей жены.
А потом она вышла замуж.
Сейчас её дочь гораздо старше, чем были мы, гуляющие по ночной Москве.
Неужели я такой старый...
Её так и не видел с тех пор.

Ночной бульвар

Оригинал на pepsimist.ru: Как молоды мы были...
pepsimist: (Default)
Колоро́вы ярма́рки!
Короткие штаны на лямочках, сандалетки в дырочках, тяжелый фотоаппарат, сопение, восторг, автограф на фотке, зависть приятелей, радость обладания...
Было давно и вспоминается с умилением и отвращением.

Тоскливый до умиления
Пепсимист

Марыля Родович
(Мопед не мой, хозяина не знаю.)



Оригинал на pepsimist.ru: Догнало таки
pepsimist: (Default)
Года два назад написал:

Когда я был маленький, мне очень нравилась музыка из передачи «В мире животных» и «Очевидное-невероятное».
И я очень жалел, что не могу ее слушать, когда захочу.
А когда стал постарше, то узнал, что музыку для «Очевидного-невероятного» взяли из фильма Денникена об инопланетянах, летающих тарелках и пустыне Наска.
Фильм оказался таким же волнующим, как и музыка.
Но музыка все же была лучше.
Когда я был маленьким II

Сейчас могу послушать эту музыку, в любое время. Что и делаю с большим удовольствием. И предлагаю сделать то же самое всем желающим:

Peter Thomas Sound Orchestra - Chariots of the Gods (1970)



Оригинал записи на pepsimist.ru: Сбыча мечт. Комментировать можно и здесь и там.
pepsimist: (Default)
Внезапно пришло на память.
В школьную пору мою, тому много лет назад, парты в школе были весьма, по нынешним временам, своеобразные.
Во-первых, они были двухместные и представляли собой монолит из собственно парты и намертво соединенной с ней скамьи.
Во-вторых, столешница у парт была, не как у стола горизонтальная, а под углом.
Наверху было прорезано отверстие под чернильницу-непроливайку и сделан желобок для ручки.
Чтобы вылезти из такой парты или встать, чтобы бодро поприветствовать завуча или директора, надо было откинуть наверх столешницу.
Даже не знаю, как её правильно называть, наверное, откидной доской.
Когда в класс входил учитель или кто-то из дирекции, вставать полагалось обязательно и так торчать столбом, пока не разрешали сесть.
Парты нещадно резались перочинными ножами, вырезались инициалы или какие-нибудь сакральные знаки, вроде черепа с косточками.
Никаких «Цой-жив» или иноязычных надписей не делали, хотя одно время Москва была густо усеяна словом «Fantomas».
Фломастеров и, тем более, баллончиков с краской еще не было, поэтому Фантомаса увековечивали обычными карандашами или мелом.
К первому сентября парты приводили в порядок, прикручивая оторванные откидные доски и густо покрывая коричневой и зеленой масляной краской.
Сидя за партой, руки положено было держать на ней аккуратно сложенными, и сидеть так весь урок, пока не понадобиться что-нибудь писать или читать.
Тогда снова откидывалась доска, из парты доставался портфель или ранец, из него на парту выкладывались учебники, тетради и пенал с ручками-карандашами.
Когда появились шариковые ручки, писать ими запрещалось и, скажем, домашнее задание, написанное не чернилами, просто не принималось, и учителем делалась запись в дневник о недопустимости, тлетворности, разлагающем влиянии и прочее в том же духе.
Можно было пользоваться только утвержденными министерством чернильными «самописками».
А к каждой тетради прикладывалась промокашка, и в пеналах у всех лежали круглые «перочистки», чтобы снимать с пера застывшие комочки чернил, бумажные волокна и прочую дрянь.
Руки, портфель, учебники и школьная форма вечно были в несводимых фиолетовых и синих чернильных пятнах.
Черные чернила почему-то тоже были под запретом и разрешались только синие и фиолетовые.
Перьевые самописки были снабжены разными системами заправки.
Сперва были с резиновым колпачком, как у пипетки, после появились с «архимедовым винтом», еще позже стали выпускать пластиковые картриджи с чернилами, были еще какие-то, уже не упомню все.
И вечно шла борьба с дурным чуждым влиянием.
То запрещали самописки и можно было пользоваться только обычными перьевыми, правда, этого я уже почти не застал.
Потом боролись с шариковыми ручками, которые, якобы, портили почерк и вообще были социально подозрительны.
Затем уже принялись воевать с гелиевыми.
У нас нельзя, чтобы не бороться.
Без борьбы жизнь пресна, скучна, бессмысленна и однообразна.
А тут вдруг очень вовремя появляются импортные и жутко вредные шариковые ручки.
Ну как с ними не побороться.
А как со «жвачкой» боролись — ого!
При том, что в стране она отсутствовала, как явление и видели её только в кино, да у удачливых отпрысков «выездных» родителей.
Такие горячие статьи публиковались в журналах и газетах о тлетворном и разлагающем влиянии запада, о том, как отвратительны и тупы жующие лица, как вредно жевательная резинка сказывается на желудочно-кишечном тракте, на неокрепшей детской психике, на моральных качествах, и прочий подобный вздор.
Много лет так боролись, пока сами не стали выпускать.
Дрянь, которую выпустили, с «риглис», изредка перепадавшей от фарцовщиков или «чековых» рядом не лежала, но нам тогда на безрыбье-то и такая годилась.
Запомнил только кофейную. Еще вроде была клубничная и, наверное, мятная.
Всего, кажется, три вида было.
Потом уже импорт пошел и наша пропала за неконкурентоспособностью.
Так же боролись с джинсами, которых, как, кстати, и жвачки, в стране тоже не было.
То есть отчаянно боролись с тем, чего не было, но все страстно желали.
Сообщалось, что джинсовая краска чрезвычайно вредна для организма, джинсовый покрой наносит вред репродуктивным способностям, что это штаны американских пастухов и негоже нашим советским людям расхаживать по улицам в пастушьих штанах потенциального противника.
Впрочем, когда я ходил в первый класс, ни о каких пастушьих штанах еще не слышали, а сами школьники ходили в серой ворсистой школьной форме.
Каждый школьник был снабжен черным или коричневым портфелем с жестяным замком-защелкой.
Кое-кто ходил с твердым ранцем, но ранцы не котировались, ибо, согласно неписаной табели о рангах, пользовались ранцами только маменькины сынки, очкарики и зубрилы.
Особым шиком считалось носить кожаную папку на молнии.
Ручек у неё не было, носить было неудобно, и ходили с ними, в основном, второгодники, двоечники и прочая подобная публика.
Первоклашкам на переменах предписывалось ходить по коридору парами.
Бегать, прыгать, веселиться и кричать запрещалось, передвигаться полагалось чинно, смирно и неторопливо.
Все, конечно, на это клали с прибором, и бегали, и скатывались по перилам, и лупили друг друга почем зря, но уже, как бы в нарушение установленного порядка и оттого все поголовно чувствовали себя нарушителями и априори виноватыми.
Вот так с малолетства и закладывалось в мозги пренебрежение к порядку и закону и непременное ощущение вины.
То есть закон есть, но он абсурден, смысл его неясен, а потому и выполнять его необязательно, пока не поймали.
Да и тогда не страшно, достаточно понуро выслушать формальное порицание, сказать, «я больше так не буду» и снова продолжать носиться и съезжать по перилам.
А мы с Серегой Казаковым в первом классе вместо смиренного попарного хождения по коридору вечно дрались в туалете.
И ничего, нормально, никакого чувства вины.

Класс в советской школе
Так выглядели парты в начале учебного года.
Здесь по партам разложены ситцевые нарукавники, но в нашей школе они были необязательны.

Парта в советской школе
А вот такой вид парты имели в конце года.

Тетрадь с чистописанием и промокашкой
Пример урока чистописания и образчик промокашки

Оригинал записи на pepsimist.ru: Самописки, перочистки, промокашки. Комментировать можно и здесь и там.
pepsimist: (Default)
Atrium Musicae de Madrid - Musica Iucunda

Году в 1978 приобрел пластинку, выпущенную фирмой грамзаписи Мелодия по лицензии испанской Hispavox.
Даже помню, что купил её в магазине грампластинок на Комсомольском проспекте.
На конверте было написано Musica Iucunda «Светская музыка XII-XVII веков», ансамбль Atrium Musicae, руководитель Грегорио Паньягуа.
С тех пор, несмотря на иные общие музыкальные предпочтения, слушал ее постоянно, пока не запилил до совершенно непристойного и нерабочего состояния.
С появлением в Москве интернета, много раз пытался найти в цифровом виде, но безуспешно.
После продолжительного перерыва решил еще раз попытать удачи, и таки нашел, и даже рипом с испанского компакта во flac-формате.
В барочной музыке и сейчас не разбираюсь, а тридцать лет назад и подавно ничего в ней не смыслил. Да и откуда...
Но несмотря на полную музыкальную серость и безграмотность пластинка зацепила с первого прослушивания.
Собственно, зацепила еще в магазине, где продавцы от нечего делать расширяли свой музыкальный кругозор, ставя на проигрыватель все подряд.
Дома у меня была какая-то сугубо монофоническая то ли Ригонда, то ли Романтика, размером с нынешнюю стиральную машину на четырех дистрофичных комариных ногах.
Впрочем, к тому времени, возможно была уже вполне себе стереофоническая Вега, не помню, да и неважно.
Музыка удивила и увлекла, видимо ритмической и мелодической схожестью с рок и бит музыкой, которую тогда в основном и слушал.
Звучало все достаточно просто, ясно, ритмично и хорошо запоминалось, в отличие от унылой и тягучей симфонической музыки, звучащей изо всех радиотрансляционных щелей.
Уверен, если бы тогда запрещали балеты и оперы, и с утра до вечера отовсюду крутили джаз и «рокенролы», то мое поколение выросло бы горячими поклонниками Букстехуде, Генделя и Тихона Хренникова.
Ну хотя бы из естественного чувства протеста.
Из-за какового чувства многие и начали слушать джаз и рок-н-ролл.
Невозможно круглосуточно изо дня в день выдерживать акустическое давление отсепарированных, прошедшей партийный контроль образчиков тщательно обеззараженной классической музыки, вперемешку с квази-народными хорами и псевдорабоче-крестьянской самодеятельностью, жиденько сбрызнутой идейно выдержанной эстрадой.
Во времена, когда Карел Готт являлся диковинным иностранцем, почти марсианином, одни только имена с конверта обещали что-то нездешнее и увлекательное: Готье де Куанси, Уильям Корниш, Джованни Гастольди.
А названия? Вслушайтесь в сказочное и волнующее: Продавец апельсинов, Великодушный Робин, Танец миледи Кери, Вальдшнеп, Кальди Вальди.
Ну, где там обрыдлое «не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым», от аллергии на которое фурункулы вскакивали по всему организму.
Здесь же ставишь и слушаешь минималистичную грустную вещицу Хуана Понсе де Леона «Там мой закат».
И отдыхаешь душой от «Мой адрес не дом и не улица» и торжественной хоровой кантаты «Партия — наш рулевой».
Энергичная «Танцуем на вашем празднике», начинающаяся с одинокой лютни, к которой постепенно добавляются новые инструменты и так крещендо до ликующего форте с ударными и перкуссиией. По сути, совершенно современная вещь, сыгранная на барочных инструментах.
Как и «Propinan de melyor» с запоминающейся мелодией, твердым ритмом и почти эффектом «Cry-baby» полученным с помощью какого-то древнего варгана.
Простенький и бесшабашный «Продавец апельсинов» со своей свирелью.
Заводная «Schiarazula marazula» со странными духовыми и язычковыми.
Запоминающийся «Вальдшнеп», сыгранный то ли на альте, то ли на его древнем родственнике.
Ну и красивый, несколько аутично-механический «Танец миледи Кэри», будто написанный для шарманки или механического пианино, но от этого не менее завораживающий.

Если возникнет желание найти целиком, то в поиске задайте что-нибудь вроде "Musica Iucunda", "Светская музыка XII-XVII веков" или "Atrium musicae de Madrid".
Мне попались две или три ссылки с полным альбомом.

Ну, а в комментариях можно послушать с полдюжины упомянутых композиций.

Грегорио Паньягуа и Atrium Musicae de Madrid
Грегорио Паньягуа и Atrium Musicae de Madrid

слушать )
pepsimist: (Default)
Телефон для Нижнего Усральска

Да, мобильные телефоны, замечательное изобретение, гений инженерной мысли и ловкая китайская материализация этой мысли.
Насколько они удобны, по-настоящему могут оценить только те, кто бегал по газетным киоскам и обувным будкам в попытках разменять «двушки», или не мог выйти из дома, сидя у дискового телефона в ожидании важного звонка.
Определители номера отсутствовали как явление, и друзья-знакомые договаривались между собой о кодовых звонках, например, «три-два-два».
То есть если я хотел, чтобы приятель знал, что звоню именно я и взял трубку, я сперва набирал номер и ждал три гудка, потом вешал трубку, набирал еще раз и ждал два, а после еще раз два.
Такие вот были сложности.
А чтобы позвонить в другой город, сперва необходимо было дозвониться до «межгорода», заказать разговор и ждать, иногда полдня, пока не перезвонит телефонистка и не промычит в трубку: «Нижнеусральск заказывали? Соединяю!»
Ждешь ответа Нижнеусральска, а там, как назло, как раз вышли за хлебом с кефиром и никто не берет трубку, и вся эпопея начинается сначала.
Иногда приезжал в другой город, где было ровно три телефона: один на телеграфе, один в райкоме ЦК КПСС и один дома у председателя райкома.
Домой оттуда звонить можно было только с телеграфа и только ночью, потому что днем связи не давали.
Ночью она тоже бывала не всегда и ждать соединения приходилось иногда часами, но других вариантов не было.
Хотя кое-кто умудрялся переговариваться телеграммами, почти как сейчас эсемесками.
Но это требовало очень специального характера и умения виртуозно отражать атаки разьяренных телефонисток.
Позвонить в другую страну вообще было нельзя ни из какого города.
Только ехать на центральную переговорную станцию и там, по предъявлению всех справок и бумаг, попробовать уговорить телефонистку соединить с варшавой или гданьском или, не дай бог, с нью-йорком или тель-авивом.
Моя бабуля жила в крошечной московской двухкомнатной коммуналке с татарской семьей.
Телефон, естественно, был один на всех и висел в коридоре между железными тазами, на исписанной номерами стене с карандашом на веревочке.
Соседи были доброжелательными людьми, но «кирдык башлык ёк не знаю эйбер кирек терезе», раздающиеся из коридора отчего-то раздражали.
Правда, еще больше раздражали вполне себе русскоязычные беседы соседей другой моей бабушки.
Те любили основательно устроившись в коридоре под телефоном, подолгу, во всех подробностях и очень громко обсуждать перепитии частной жизни своих многочисленных родственников и знакомых.
«Да-да, Клав, и не говори, она к нему пришла, и прям так ему и говорит, знать тебя не знаю, говорит, и иди, паразит, откуда пришел к Нинке своей, к шалаве, говорит, Клав, ну ты представляешь, прям так и врезала ему, а он зенки свои пропитые выпучил и ей говорит...»
Сколько было пропущено встреч из-за того, что стояли и ждали друг друга у подковы Кропоткинской, но с разных сторон.
А как отойдешь, если боишься, что в любой момент она может подойти, тебя не увидеть и уйти.
И позвонить не отойдешь, да еще таксофон найти надо, да такой, чтобы трубка не оторвана, диск не сломан и двушки не жрал.
А еще самих двушек где-то набрать надо, а киоскеры, падлы, не меняли.
Во многих киосках изнутри объявления на силикатный клей сажали «По две копейки не размениваю!!!» или «Двушек нет!!!».
Прямо так, с тремя восклицательными знаками.
Когда купил первый домашний радиотелефон, здоровенный такой черный панасоник размером с блок сигарет, и тяжелый как кирпич, то вышел вечером к дороге, проверить насколько он «бьет».
Метров через пятьдесят рядом резко остановилась ментовская и выскочившие сержанты с лейтенантами долго и раздраженно светили фонариками, требовали показать разрешение на приобретение и пользование.
Тогда еще на сотовые телефоны требовалось получать специальные разрешения с подписями и печатями, как на оружие.
А я долго объяснял им, что это вовсе не сотовый, а новый такой домашний радиотелефон и разрешения на него не надо и у меня его, естественно, нет.
Они не верили, крутили прямоугольник в руках, тыкали кнопки, а потом, недовольно матерясь, уехали.
С этим телефоном я долго чувствовал себя белым человеком.
Я мог выйти в магазин, не боясь попустить звонок, мне не надо было бежать из комнаты в кухню, чтобы снять трубку, я мог разговаривать, и при этом свободно дефилировать по всей квартире не путаясь в скрученных проводах.
Ах, какой это был кайф!
Затем, на смену сотовым телефонам, похожим на армейскую радиостанцию, которые обычно таскали за хозяином в красном пиджаке шоферы или охранники, пришли телефоны уже вполне современные по размерам и внешнему виду, и довольно легко помещающиеся в кармане.
Но для того, чтобы положить в карман такой телефон, сначала надо было из этого кармана вытащить плотную пачку купюр — стоили такие телефоны конкретных денег и позволить их себе могли очень немногие.
С каким небрежным шиком и устало-скучающим выражением лица кто-нибудь на улице вынимал из кожаного футляра, притороченного к поясному ремню, серебристую мотороллу и громко что-то в нее говорил о «двух концах», «белых откатах» и тому подобных реалиях того времени.
Впрочем, китайские и малайзийские товарищи своим неустанным трудом эту дискриминацию довольно быстро исправили, мобильные быстро дешевели и через три-четыре года «сотик» из предмета гордости и престижа стал тем, чем он и должен быть — обычным средством связи.
Тогда телефоны еще не умели ничего, кроме позвонить, и в них не было камер, плееров, радио, браузеров, букридеров, офисных программ и карт дорожных пробок яндекса.
Что я считаю скорее достоинством, чем недостатком.
Самыми удобными изобретениями двадцатого века лично я считаю телефон г-на Белла и компьютер.
Ну и, конечно, связанные с ними мобильную связь, интернет и обычное телевидение, которое, хоть и превратилось в зловонную выгребную яму, но при аккуратном и вдумчивом пользовании может еще сеять разумное, доброе, вечное.

Оригинал записи на pepsimist.ru: Двушки для Нижнеусральска. Комментировать можно и здесь и там.

December 2016

S M T W T F S
    123
4 5 6 7 8 910
11 12 13 14 151617
18 19 20 21 222324
25 262728293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 10:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios